Ощущение счастья — штука эфемерная. Иногда оно мало зависит от реальных событий. Если вы думаете о приятном или вспоминаете приятное, то, скорее всего, будете счастливы, даже если вокруг лютый холод, финансовый кризис и прочие безобразия
Дэниел Канеман — очень-очень серьезный ученый. Достаточно сказать, что он чуть ли не единственный в мировой истории психолог, который стал лауреатом Нобелевский премии (обычно представителям этой науки нобелевских лавров не достается). Прихожу я как-то на очень-очень солидную конференцию, посвященную очень-очень умной теме — когнитивной науке. А там вслед за министром Фурсенко на трибуну выходит Дэниел Канеман и говорит: 
— А давайте я вам лучше не о когнитивной науке расскажу, а о счастье и о том, что происходит, когда мы не живем, а думаем о жизни… 
Все с радостью закивали — не каждый день удается послушать душеспасительную проповедь в исполнении нобелевского мудреца. Тем более что человек он с не самой банальной биографией: будучи евреем, ухитрился пережить во Франции немецкую оккупацию, служил в Армии обороны Израиля…
И вот что рассказал Канеман.
Внимание наше, подобно лупе, увеличивает важность тех событий и ощущений, на которые мы его обращаем. Обратишь его на что-то приятное — станешь счастливее, задержишь на неприятностях — почувствуешь себя несчастным. Если человека на протяжении дня все время спрашивать, как он себя чувствует, в среднем несчастным он будет не больше 20% времени, в остальное время — более-менее счастливым. Выходит, почти все время мы счастливы?
Не тут-то было. Господин Канеман предложил собравшимся мысленно перенестись в лабораторию, где жестокие психологи в течение одной минуты заставляют добровольных жертв науки держать руку в ледяной воде, и те мучаются от боли. Температура воды — 14 градусов, пояснил Канеман, вам, русским, этого не понять: вы ко всякому привыкли, вам нужна вода похолоднее — а калифорнийцам больно. 
После того как испытуемый пришел в себя, берутся за вторую руку и держат ее ту же минуту, а потом еще полминуты, но в воде чуть-чуть потеплее — 15 градусов. Затем говорят: один из опытов придется повторить, выбирайте сами какой. 
Результат совершенно неожиданный: 80% испытуемых предпочитают второй вариант — весьма неприятная минута и чуть менее неприятные полминуты им нравятся больше, чем просто весьма неприятная минута. Недаром Канеман в свое время получил Нобелевку за доказательство того, насколько иррационально мы себя ведем, даже когда рассчитываем выгоду.
«И при чем здесь счастье?» — спросите вы. Еще чуть-чуть терпения, мы приближаемся к развязке. Результат этого эксперимента свидетельствует вовсе не о мазохизме погрязших в безысходном разврате калифорнийцев. Это лишь одно из серии исследований, результаты которых убедили Канемана, что мы не очень-то помним свои переживания. Запоминаем разве что чем все закончилось, поэтому испытуемые и выбирают тот вариант, где мучиться приходилось дольше, зато в конце немного полегче. Роды — тоже занятие не из приятных, зато обычно хорошо заканчиваются, поэтому рожавшие женщины, как правило, не испытывают особого страха перед родами: они просто не помнят, как долго все это длилось.
А что же мы помним? Историю своей жизни. И если история, которую мы сами себе про себя рассказываем, наполнена нашими несчастьями, мы считаем себя несчастными, а если приятными воспоминаниями — мы счастливы. Согласно опросам, русские в среднем — один из несчастливейших народов. А не связано ли это с тем, что у нас не принято думать, что все прекрасно? Зато принято жаловаться и доказывать, что все плохо. Вот и доказали сами себе. 
И климат, по данным Канемана, никак на счастье не влияет — влияют только мысли о его достоинствах или недостатках. И никакие деньги не помогут. Вот купили вы себе шикарный автомобиль, рассказывает нобелевский лауреат о результатах еще одного своего исследования, но удовольствие получите только думая о том, какой он крутой. А о чем мы больше всего думаем за рулем, стоя в очередной пробке? Вот именно.
Каждое мгновение мы выбираем, на что обратить внимание, выбираем, стать счастливее или несчастнее. Кстати, длительность одного мгновения — довольно точная величина: около 3 секунд. То, что было еще 5 секунд назад, для нас обычно уже прошлое, а случившееся 2 секунды назад — еще настоящее. Как говорит Канеман, в распоряжении человека, если он доживет до старости, миллиард мгновений. Не так уж плохо, есть из чего повыбирать.
Андрей Константинов, РР

Представьте, что вы — летчик. Держите курс на какой-нибудь Иркутск, и вдруг стюардесса докладывает, что у пассажиров в салоне серьезные претензии к экипажу. Почему, мол, они летят именно на «боинге», а не на «аэрбасе»? Это что — промоакция?! И чего это вдруг маршрут проходит именно над Пермью и Омском? Не иначе как скрытый пиар тамошних губернаторов? И что это за облака маячат в иллюминаторе? Думаете, мы не догадываемся, что это реклама одноименной сети торговых центров?

Фантастика? Для авиации — да. А вот в работе журналиста подобные ситуации случаются сплошь и рядом.

В апреле был опубликован мозгодробительный репортаж о первой рабочей неделе мэра уральского города Качканар Сергея Набоких. Так уж случилось, что близкий приятель нашего корреспондента победил на выборах. Неожиданно для всех и даже для себя. И вот перед этим человеком, который раньше, как и положено, считал всех чиновников козлами, реальность госуправления начала демонстрировать все свои старческие прелести. А наш корреспондент в течение недели работал у Сергея бесплатным заместителем и от увиденного медленно терял веру в человечество.

Репортаж прозвучал громко, но вместо того чтобы воспринять публикацию как своевременный сигнал о том, что в системе управления пора что-то менять, местная «элита» озаботилась совсем другим: кто этот репортаж заказал и с какой целью? Надо ли искать заказчика среди местных или это наезд из самого Кремля? Нам тут, конечно, смешно все это слышать, а вот мэру Качканара не до смеха. У него на дворе и без того сюрреализм, а тут еще долбеж из Екатеринбурга: кто, кого, зачем?

В порядке помощи смелому герою репортажа очень хочется заявить: «Да, конечно, это кремлевский заказ, вы даже не представляете, какие у нас связи! Мы вообще страшные люди — ни одной буквы бесплатно не публикуем. То в Кремле что-нибудь закажут, то на холме Капитолийском. Ну да, продаем Россию. Наша родина — кому хотим, тому и продадим».

Если бы такой стиль мышления был уделом только выживших из ума любителей погадать на информационной гуще — это было бы еще ничего. Но в редакцию все чаще обращаются нормальные и серьезные вроде бы люди. Нет, они не требуют опровержений, им нечем крыть. Вопрос у них только один: «Это чей-то наезд или просто так?» И когда слышат в ответ, что просто так, все равно не верят.

Странная профессия — честный журналист. С одной стороны, все хотят, чтобы они были, с другой — никто не верит, что они есть. Что они просто выполняют свою работу, находят интересные темы, ездят в командировки, проводят расследования, получают за это зарплату. Современное общество так устроено, что куда ни плюнь — попадешь в чьи-нибудь интересы. Что ж теперь — вообще ничего не писать?

Нет, мы не жалуемся. Мы понимаем, что миф о журналистской продажности повышает самооценку миллионов и даже помогает достичь общественного равновесия. Ведь если смириться с тем, что тебя разоблачили честно и грамотно, то придется согласиться, что проблема в тебе самом. И значит, надо что-то менять, напрягаться, вступать в конфликт с окружающими. А это дело непростое и опасное. Такого наменяют, что потом замучаешься расследовать. Так что пусть уж лучше думают, что облака в иллюминаторе проплачены. Мы не будем спорить. Мы просто наберем высоту.

Дмитрий Соколов-Митрич (РР)

У меня в подъезде возникла тайная и анонимная ячейка гражданского общества.

Все началось с того, что кто-то из жильцов решил выбросить тумбочку. Правильно в общем-то решил — подобные шедевры мебельной промышленности из крошащегося ДСП нужно выбрасывать еще до покупки. Тумбочку он из квартиры вытащил, на первый этаж спустил, а дальше, очевидно, силы кончились. И осталась она стоять внизу возле почтовых ящиков.

Сначала на нее выкладывали стопки районных газет типа «С заботой о молодежи», «Управа информирует» и «Жизнь, отданная району». А потом появились книги — видимо, кто-то решил почистить свою библиотеку. И опять-таки до помойки не добрался, а выложил два десятка томов в подъезде, дескать, кому надо — берите. Так на мою книжную полку перекочевали сборник публицистики Марка Твена, трехтомник Макса Фриша, книга малоизвестных рассказов О. Генри, а в качестве раритета — брошюра Сталина «Марксизм и вопросы языко­знания» аутентичного 1952 года издания. 

Через два дня у меня разболелась совесть. Еще в детстве я был ознакомлен с нехитрой доктриной, гласящей, что нехорошо только брать, нужно еще и отдавать. И перед тем как пойти на работу, я внимательно прошерстил свою библиотеку на предмет выявления излишеств. Получилась вполне приличная охапка: «Лукоеды» Джеймса Данливи, «Девушка лет двадцати» Кингли Эмиса, роман «Политика» (автора не помню, и вообще книга вовсе не про политику, а про эротику) и еще пяток западных романов. В довесок — непонятно откуда взявшийся фолиант «Как соблазнить девушку за 24 часа» с рыжеватыми женскими бедрами на глянцевой обложке.

Когда я вечером возвращался с работы, весь мой вклад в общественную библиотеку был уже растащен по квартирам. Исключение составила лишь «Как соблазнить…» — бедра с обложки продолжали рыжеть на тумбочке. То ли мои соседи не нуждались в девушках, то ли срок в 24 часа показался им слишком утомительным. Но к утру пропали и бедра. Зато появилось два десятка страноведческих книг в духе «Дорогами Македонии» или «Вверх по Меконгу»…

Этот стихийный пункт книжной взаимопомощи действует уже два месяца. Никто не устанавливал никаких правил. Никто не писал призывов. Участники этого проекта даже ни разу не видели друг друга.

Собственно, колонка моя вовсе не о книжках, а о кризисе и минимальной гражданской кооперации. Обмен книгами — это только один из вариантов. Можно создавать клубы взаимного обучения (вы занимаетесь со мной английским, а я прочитаю вам лекции по социальной психологии), общественные детские сады (в эти выходные Ивановы берут на себя ребят из нескольких семей, в следующие — Петровы, потом — Сидоровы), неформальные потребительские кооперативы (можно скинуться и купить продукты на всех на оптовой базе). И так далее.

Конечно, бартер как экономическая категория относится к каменному веку. Но дело тут не только в экономике — скорее, в общественном устройстве. В российских крупных городах так и не сложились сообщества взаимной помощи и поддержки. Может быть, кризис это исправит?

Григорий Тарасевич, РР

Знаете, чем я занимался вчера в первом часу ночи?ночи? Я лежал на Красной площади. На спине.

Было это так. Мы с моим приятелем по фамилии Нахалов как-то нечаянно оказались перед Кремлем — и офигели. Между Спасской башней и Лобным местом лежали люди. Нет, это были не последователи арт-группы «ЭТИ», которые в 1991 году выложили где-то здесь своими телами слово из трех букв. На этот раз люди лежали просто так. Смотрели в небо. И, судя по лицам, им было хорошо.

Мы с Нахаловым переглянулись и прочитали друг у друга в глазах: «Сейчас или никогда!»

Часы на Спасской башне встретили наш поступок коротким одобрительным звоном. Пятнадцать минут первого. Наши соседи, которые оказались иностранцами, встали и ушли. А мы остались. В небе мерцали звезды — маленькие белые и большие рубиновые. Я был уверен, что сейчас надо мной склонится лицо сердитого человека в штатском, но прошла вторая минута, третья, пятая — а мы все лежим, и нас никто не трогает.

От брусчатки исходит тепло, оно медленно и неумолимо заполняет тело, а потом бьет в голову. Я погружаюсь в тихий патриотический оргазм. Я лежу на гигантском алтаре. Мой спинной мозг ловит тысячи исторических сигналов. Вот по мне оттоптались ноги польско-литовских интервентов, вот их погнали ополченцы. Чуть погодя слышны короткие шажки Наполеона и шарканье ног пьяных французов. Наконец, цоканье копыт лошадки Жукова и лязг падающих немецких знамен. Я чувствую, как мне в грудь стучатся падающие с Лобного места головы, а в спину — похороненные вожди. Я слышу шаги миллиардов ног, чьи хозяева здесь стояли, торговали, маршировали, дрожали на протяжении столетий. И ведь почти никому не приходило в голову просто взять и лечь на Красной площади. Упасть и полежать. Получить такое скромное гражданское удовольствие.

Снова куранты. Полпервого. Чтобы не опоздать на метро, мы встаем и уходим, покачиваясь от испытанного катарсиса. Мои белые джинсы даже не пришлось отряхивать — Родина оказалась не только теплой, но и чистой. В следующий раз надо будет обязательно на животике полежать.

Сегодня в редакции мы с коллегами пытались понять, что это было. Мнения разделились. Самые умные решили, что мы с моим приятелем пополнили гнусный список десакрализаторов, которых тянет на главную площадь страны, как мух на дерьмо. Одним дай тут спеть, другим — каток построить, третьим — замутить какой-нибудь адский перформанс. И мы, значит, туда же.

Но простодушное большинство оказалось на нашей стороне. Конечно, никакая это не десакрализация, а наоборот — попытка вернуть святому месту былое величие. Хотя бы в собственном мозгу и сердце. И еще всех очень порадовало снисходительное отношение к нашему поступку со стороны представителей закона. Никто не подошел, не пнул, не забрал — лежи на здоровье, только тихо.

Будь я каким-нибудь большим человеком по ту сторону стены, я бы вообще это «лежание» всячески популяризировал. Выделил бы специальный час, желательно ночной. Курсантов бы приводил после присяги, чтобы прильнули всем телом к священной брусчатке. Потому что гражданин, который хоть раз полежал на Красной площади, — это совсем другой гражданин. У него с Родиной состоялся прямой контакт, без посредников. И, как честный человек, он теперь обязан на ней жениться и никогда не изменять.

Дмитрий Соколов-Митрич (РР)

На 90% человеческая активность абсолютно бесполезна. Из них 40% - совершенно бессмысленны, а 50% - активно вредны. Элементарный пример: выходит фильм. Он длится полтора часа. На его производство потрачены миллионы, задействовано огромное количество электроэнергии, люди ели-пили, актеры играли, крутился гигантский механизм, но этот фильм не стал даже маленьким шагом в духовном развитии человечества, наоборот - все, кто его посмотрел, стали еще тупее. Если бы все это время все эти люди не делали ничего, было бы гораздо лучше. 
Люди по всему миру вовлечены в бешеную активность, и простое вегетативное существование становится все менее возможным. Главная задача всей этой активности в том, чтобы человек был постоянно в напряжении, чтобы выключить механизм размышления о цели, о том, ради чего нужно каждое утро ломиться в набитый вагон метро и ехать на работу. Если спросить такого человека, ради чего он это делает, он ответит, что, например, должен вывести на рынок трехсотый сорт какого-нибудь порошка и занять на этом рынке какую-то нишу. Но в один прекрасный момент все это перестанет стимулировать его к жизни, и он откажется это делать. И тогда все изменится. Вдруг окажется, что никому не нужно такое количество книг, телеканалов, сортов джема. Люди осознают: самое ценное, чем они могут обладать, - это свободное время.
Те, кто в глубоком детстве понял, что время, которым ты распоряжаешься по своему усмотрению и в удовольствие, - это ценность, которую нельзя ни на что променять, стали художниками. И если остальные люди придут к этому осознанию, оно должно перевернуть абсолютно все. Это как в процессе термоядерной реакции, одно потянет за собой другое: как только человек остановится, освободится время на размышление со всеми исходящими отсюда катастрофическими или, наоборот, позитивными для планеты последствиями. Все изменится, когда люди дойдут до порога терпения и поймут, что должны придумать себе какое-то нормальное дело.